Помилуйте, благодетель, да вы только поглядите на этот речной самородок! Стерлядка от полутора до трех кило — это ж редкость почти сказочная, штучный товар, который ачуевские ловцы берегут для особ самых первых гильдий, точно жемчужину в короне! Такую стать в три-четыре года не нагуляешь, тут возраст почтенный надобен.
Выносят её на подносе, и она вся в янтарной глазури — аж сияет, точно новый сундук из купеческой лавки, так и играет медью под свечами! Лежит, голубушка, душа нараспашку, вдоль хребтины пластанная, а бока её — цвета старой олифы, с той самой смолистой прижаркой, что бывает только от долгого томления в ачуевском пекле. А свита-то, свита! Картошечка разварная, из самой нутрянки чугуна, дымится, рассыпается жемчужной крошкой, а над ней — укропный дух такой ядрёный, что в носу щекочет. И масло сливочное по ней течёт, забиваясь в каждую трещинку. Тут же и огурчик соленый, ледяной, из дубовой бочки — тронешь вилкой, а он хрустит с задором, брызжет рассолом так, что на соседа капли летят! Но в самой стерлядке — главный искус!
Нож едва касается вызолоченной костром кожицы, и из-под неё вырывается живая жиринка — густая, как патока, прозрачная слеза. Мякоть её, соком налитая, на тарелке колышется, манит нежностью. Берешь кусок, обмакиваешь в этот горячий янтарный сок, да с картошечкой подцепляешь… В рот положишь — и о-о-ох! Оно же в сметану обращается, растекается бархатным медом с перцовой искрой, так что язык от восторга к гортани прилипает! А следом — хруст огурчика, ядрёный холод, что вмиг бодрит после дымной сыти. Это ж такая услада подвздошная, что в коленях слабость, а в душе — звон колокольный! Кусок проваливается, как в бездну, оставляя послевкусие вольного плеса и ольхового поцелуя. Под такую редкую симфонию и лафитник заходит, как в сухую землю!
Ну что, благодетель, прикажете пластовать эту сочную редкость, пока картошка паром исходит, а печной жар из рыбины не выветрился?