Помилуйте, благодетель, да это же не осетр, это-целая губерния на блюде! Это ж сам хозяин каспийских пучин к вам в гости пожаловал! Повелась эта диковина еще от дедов-рыбаков волжских.
Берется осетр-батюшка, не абы какой, а самый ладный, распорится брюхом вниз, да на жар ольховой щепы, на дровяной огонь, как в старину водилось.
И вот лежит он там, томится, пропекется насквозь, да дымком пропитывается, пока цвету диковинного не достигнет. Представьте: выносят вам на дубовой доске такого исполина, весом чуть не в полпуда, и в зале сразу дух захватывает.
Лежит он, почтенный, шестилетний, во весь свой рыбий рост,не стянутый бечевкой, не сплющенный, а развернутый во всю ширь "с распахом", будто рубаха на груди у доброго молодца после чарки. Кожа на нем-литая медь, лоснится, играет золотыми искрами, а по хребту жучки чернеют, точно пуговицы на парадном мундире.
Аромат-то, аромат! С ног сшибает! Густой, смолистый дым ольховый, с тонкой ноткой грушевого цвета, пропитал рыбину до самой последней косточки. И сквозь этот дым пробивается такой свежий, такой чистый рыбный дух, что кажется-закрой глаза, и услышишь плеск волжской волны о борт лодки, крики чаек над Астраханью и звон колоколов.
Берешь кусок-а он дышит. Мясо плотное, сочное, волокно к волокну, как парча дорогая. И каждый пласт соком исходит. А вкус-форменное разорение для души! Возьмешь такой ломоть, увесистый, сочный, отправишь в рот-и все, замер мир! Сначала обдаст сладостью нежной, рыбной, следом жар копчения небо пощекочет, а в конце-деликатная соль да бодрая искра черного перца. Это мясо не жуется-оно в нектар превращается, обволакивает, греет душу лучше шубы любой.
К такому ачуевскому чуду надобно подавать картошечку разварную, чтобы паром исходила, да чтобы маслице по ней плыло, да огурчика соленого из бочки, чтоб пупырышками хвастался, хрусткого, чтоб на весь трактиръ слышно было. Да штоф заветный из погреба... Тут не есть надо-тут священнодействовать полагается!